Неточные совпадения
Теперь Штольц изменился в лице и ворочал изумленными,
почти бессмысленными глазами вокруг себя. Перед ним вдруг «отверзлась бездна», воздвиглась «каменная стена», и Обломова как будто не стало, как будто он пропал из глаз его, провалился, и он только почувствовал ту жгучую тоску, которую испытывает человек, когда спешит
с волнением после разлуки увидеть друга и узнает, что его давно уже нет, что он
умер.
— Миловидка, Миловидка… Вот граф его и начал упрашивать: «Продай мне, дескать, твою собаку: возьми, что хочешь». — «Нет, граф, говорит, я не купец: тряпицы ненужной не продам, а из
чести хоть жену готов уступить, только не Миловидку… Скорее себя самого в полон отдам». А Алексей Григорьевич его похвалил: «Люблю», — говорит. Дедушка-то ваш ее назад в карете повез; а как
умерла Миловидка,
с музыкой в саду ее похоронил — псицу похоронил и камень
с надписью над псицей поставил.
Мы нашли бедного Максима на земле. Человек десять мужиков стояло около него. Мы слезли
с лошадей. Он
почти не стонал, изредка раскрывал и расширял глаза, словно
с удивлением глядел кругом и покусывал посиневшие губы… Подбородок у него дрожал, волосы прилипли ко лбу, грудь поднималась неровно: он
умирал. Легкая тень молодой липы тихо скользила по его лицу.
Чувствую я, что больная моя себя губит; вижу, что не совсем она в памяти; понимаю также и то, что не
почитай она себя при смерти, — не подумала бы она обо мне; а то ведь, как хотите, жутко
умирать в двадцать пять лет, никого не любивши: ведь вот что ее мучило, вот отчего она,
с отчаянья, хоть за меня ухватилась, — понимаете теперь?
— Вот уж
почти два года ни о чем не могу думать, только о девицах. К проституткам идти не могу, до этой степени еще не дошел. Тянет к онанизму, хоть руки отрубить. Есть, брат, в этом влечении что-то обидное до слез, до отвращения к себе.
С девицами чувствую себя идиотом. Она мне о книжках, о разных поэзиях, а я думаю о том, какие у нее груди и что вот поцеловать бы ее да и
умереть.
Не казнь страшна: пращур [Пращур — предок.] мой
умер на лобном месте, [Лобное место — возвышение на Красной площади, где иногда казнили государственных преступников.] отстаивая то, что
почитал святынею своей совести; отец мой пострадал вместе
с Волынским и Хрущевым.
— Ах нет, есть люди глубоко чувствующие, но как-то придавленные. Шутовство у них вроде злобной иронии на тех, которым в глаза они не смеют сказать правды от долговременной унизительной робости пред ними. Поверьте, Красоткин, что такое шутовство чрезвычайно иногда трагично. У него все теперь, все на земле совокупилось в Илюше, и
умри Илюша, он или
с ума сойдет
с горя, или лишит себя жизни. Я
почти убежден в этом, когда теперь на него смотрю!
Петр Александрович Миусов, человек насчет денег и буржуазной честности весьма щекотливый, раз, впоследствии, приглядевшись к Алексею, произнес о нем следующий афоризм: «Вот, может быть, единственный человек в мире, которого оставьте вы вдруг одного и без денег на площади незнакомого в миллион жителей города, и он ни за что не погибнет и не
умрет с голоду и холоду, потому что его мигом накормят, мигом пристроят, а если не пристроят, то он сам мигом пристроится, и это не будет стоить ему никаких усилий и никакого унижения, а пристроившему никакой тягости, а, может быть, напротив,
почтут за удовольствие».
За личного врага меня
почитает, я это давно раскусил, и
с чего, что ему тут, ведь
умрет, я понять не могу!
С год тому назад у него
умерли почти в один и тот же месяц два его единственные сына.
Почти в самое то мгновение, как явился он из Швейцарии в Петербург,
умирает в Москве один из родственников его матери (бывшей, разумеется, из купчих), старый бездетный бобыль, купец, бородач и раскольник, и оставляет несколько миллионов наследства, бесспорного, круглого, чистого, наличного и (вот бы нам
с вами, читатель!) всё это нашему отпрыску, всё это нашему барону, лечившемуся от идиотизма в Швейцарии!
Мать в то время уж очень больна была и
почти умирала; чрез два месяца она и в самом деле померла; она знала, что она
умирает, но все-таки
с дочерью помириться не подумала до самой смерти, даже не говорила
с ней ни слова, гнала спать в сени, даже
почти не кормила.
—
Умерла она так, что после этакой-то
чести, этакую бывшую властелинку потащил на гильотину палач Самсон, заневинно, на потеху пуасардок парижских, а она и не понимает, что
с ней происходит, от страху.
Старушка
умерла от разрыва сердца. Малыгинский дом точно весь застонал. Пока была жива старушка, ее
почти не замечали, а теперь для всех было ясно как день, что
с нею вместе рушился весь дом. И всех лучше понимал это сам Харитон Артемьич, ходивший из комнаты в комнату, как оглушенный.
Тут же, совсем кстати,
умер старый дворовый Потап Матвеев, так что и в пустом гробе надобности не оказалось. Потапа похоронили в барском гробе, пригласили благочинного, нескольких соседних попов и дали знать под рукою исправнику, так что когда последний приехал в Овсецово, то застал уже похороны. Хоронили болярина Николая
с почестями и церемониями, подобающими родовитому дворянину.
— Здравствуйте, моя дорогая! — сказала она немножко в нос, слабым, бледным голосом,
с расстановкой, как говорят на сцене героини, умирающие от любви и от чахотки. — Присядьте здесь… Я рада вас видеть… Только не сердитесь, — я
почти умираю от мигрени и от моего несчастного сердца. Извините, что говорю
с трудом. Кажется, я перепела и утомила голос…
Старец Иосиф был из чухломских бар, дворянского роду Горталовых, за ним в Чухломском уезде три ревизские души состояло, две души
умерло, третья вместе
с барином в обители проживала и над барином своим начальствовала, потому что инок Галактион, по-мирскому Егорка Данилов, крепостной господина Горталова крестьянин, игуменствовал в обедневшей и совсем
почти запустевшей мужской Улангерской обители, а старец Иосиф Горталов был при нем рядовым иноком.
Он
умер еще совсем не старым человеком (сорока лет
с чем-то), но смотрел старше,
с утомленным лицом. Он и дома прикрывал ноги пледом,"полулежа"в своем обширном кабинете, где читал
почти исключительно английские книжки, о которых писал этюды для Каткова, тогдашнего Каткова, либерала и англомана.
«Напугал меня братец, — продолжала она, — я подумала, что он
умер, и начала кричать; прибежал отец Василий
с попадьей, и мы все трое насилу стащили его и
почти бесчувственного привели в избу к попу; насилу-то он пришел в себя и начал плакать; потом, слава богу, успокоился, и мы отслужили панихиду.
К голосу моему попривыкла ты; мы живем
с тобой в дружбе, согласии, друг со другом,
почитай, не разлучаемся, и любишь ты меня за мою любовь к тебе несказанную, а увидя меня страшного и противного, возненавидишь ты меня несчастного, прогонишь ты меня
с глаз долой, а в разлуке
с тобой я
умру с тоски».
— Надеюсь, это не дурно: лучше, чем выскочить из колеи, бухнуть в ров, как ты теперь, и не уметь встать на ноги. Пар! пар! да пар-то, вот видишь, делает человеку
честь. В этой выдумке присутствует начало, которое нас
с тобой делает людьми, а
умереть с горя может и животное. Были примеры, что собаки
умирали на могиле господ своих или задыхались от радости после долгой разлуки. Что ж это за заслуга? А ты думал: ты особое существо, высшего разряда, необыкновенный человек…
— Живите, не унывайте, детей растите, еще плодите: хватит детишкам на молочишко! Не даром я по медвежьим углам
почти всю жизнь прошлялся! — любил говорить он под веселую руку. —
Умру — все ваше;
с собой не унесу.
— Как зачем? — смешалась она. — У нас теперь на вас только одна и надежда, ведь мы
почти с голода
умираем; жить нечем.
— Однако донос не показывает его благородства; и главное, по какому поводу ему мешаться тут? А потом, самое дело повел наш тамошний долговязый дуралей-исправник, которого — все очень хорошо знают — ваш муж
почти насильно навязал дворянству, и неужели же Егор Егорыч все это знает и также действует вместе
с этими господами? Я скорей
умру, чем поверю этому. Муж мой, конечно, смеется над этим доносом, но я, как женщина, встревожилась и приехала спросить вас, не говорил ли вам чего-нибудь об этом Егор Егорыч?
Сколь ни велики мои грехи, но неужели милосердый бог назначит мне еще новое, невыносимое для меня испытание, и
умру не я, а Сусанна!» При этой мысли Егор Егорыч
почти обезумел: не давая себе отчета в том, что делает, он велел Антипу Ильичу позвать Сусанну Николаевну, чтобы сколь возможно откровеннее переговорить
с нею.
— Вася, Васенька!
Умер, убили… —
с плачем и рыданиями бросилась к
почти бездыханному сыну Агния Павловна.
— Да,
умер. Я скажу, что он любил тебя, а вовсе не был сумасшедшим. Я не сводил
с него глаз и видел каждое его движение, каждое изменение его лица. И для него не существовало жизни без тебя. Мне казалось, что я присутствую при громадном страдании, от которого люди
умирают, и я даже
почти понял, что передо мною мертвый человек. Понимаешь, Вера, я не знал, как себя держать, что мне делать…
— Самый он-с, — отвечал откровенно и даже как бы
с некоторым удовольствием малый. — Меня, ваше благородие, при том деле
почесть что и не спрашивали: «Чем, говорит, жена твоя
умерла? Ударом?» — «Ударом», — говорю; так и порешили дело!
— А что, ваше превосходительство, Кошка [Кошка Петр — матрос флотского экипажа, участник
почти всех вылазок во время Севастопольской обороны 1854—1855 годов, приобретший храбростью легендарную славу;
умер около 1890 года.] этот — очень храбрый матрос? — спросил он Эйсмонда как бы из любопытства, а в самом деле
с явно насмешливою целью.
Есть дружбы странные: оба друга один другого
почти съесть хотят, всю жизнь так живут, а между тем расстаться не могут. Расстаться даже никак нельзя: раскапризившийся и разорвавший связь друг первый же заболеет и, пожалуй,
умрет, если это случится. Я положительно знаю, что Степан Трофимович несколько раз, и иногда после самых интимных излияний глаз на глаз
с Варварой Петровной, по уходе ее вдруг вскакивал
с дивана и начинал колотить кулаками в стену.
Это был старичок, сухой, немой, слепой, хромой, так что наконец ему стало нельзя жить на свете, он и
умер; а затем и понадобился новый жилец, потому что нам без жильца жить нельзя: это
с бабушкиным пенсионом
почти весь наш доход.
Около этого времени ее постигло горькое испытание:
умерла старая директриса института. Горе едва не подавило ее, но она, как и по случаю смерти тетки, вступила
с ним в борьбу и вышла из нее
с честью.
Наконец он
умирает.
Умирает тихо, честно,
почти свято. За гробом следует жена
с толпою сыновей, дочерей, снох и внучат. После погребенья совершают поминки, в которых участвует вся деревня. Все поминают добром покойника."Честный был, трудовой мужик — настоящий хрестьянин!"
То, что
умирает, отчасти причастно уже вечности. Кажется, что умирающий говорит
с нами из-за гроба. То, что он говорит нам, кажется нам повелением. Мы представляем его себе
почти пророком. Очевидно, что для того, который чувствует уходящую жизнь и открывающийся гроб, наступило время значительных речей. Сущность его природы должна проявиться. То божественное, которое находится в нем, не может уже скрываться.
Да, именно теперь, когда приходилось
почти умирать с голоду, теперь-то меньше всего и манило туда.
Княжна ходила неизменно в черном после смерти матери и троих братьев. Все в ней было, чтобы нравиться и сделать блестящую партию. Но она осталась в девушках. Она говорила, что ей было «некогда» подумать о муже. При матери, чахоточной, угасавшей медленно и томительно, она пробыла десяток лет на Юге Европы. За двумя братьями тоже немало ходила. Теперь коротает век
с отцом. Состояние съели,
почти все, два старших брата. Один гвардеец и один дипломат. Третий, нумизмат и путешественник,
умер в Южной Америке.
Муж Ирины быстро подвигается на том пути, который у французов называется путем
почестей. Тучный генерал обскакивает его; снисходительный остается сзади. И в том же городе, где проживает Ирина, проживает и наш приятель, Созонт Потугин: он редко
с ней видится, и нет для нее особенной надобности поддерживать
с ним связь… Та девочка, которую поручили его попечениям, недавно
умерла.
Но находясь в сем положении за жидов и греков, которых не имел
чести познать до этого приятного случая, я утешаюсь хоть тем, что
умираю выпоротый все-таки самими моими соотчичами и тем кончаю
с милой родиной все мои счеты, между тем как тебя соотечественники еще только предали на суд онемеченных и провонявшихся килькой ревельских чухон за недостаток почтения к исключенному за демонстрации против правительства дерптскому немецкому студенту, предсказывавшему, что наша Россия должна разлететься „wie Rauch“.» [Как дым — Нем.]
— За кого
почитаете вы меня? — прервал
с негодованием Эйхлер. — Я поклялся разделить вашу участь, какова бы она ни была, и никогда не изменял своему слову. Разве и у меня недостанет сил
умереть?..
— Я верю этому вздору, Маша, и
с ним
умру. Не берусь тебе доказать это цифрами, но возьму в пример тебя же. Ты, как женщина,
почти одного со мной времени. Если бы теперь хотела ты устроить свою супружескую жизнь так, чтоб была в ней и любовь, и полная гармония типов, как я выражаюсь, ты бы весьма затруднилась.
— Теперь, конечно, давайте! Не
с голоду же
умирать! — отвечала Елена, пожимая плечами. — Не думала я так повести жизнь, — продолжала она
почти отчаянным голосом, — и вы, по крайней мере, — отнеслась она к князю, — поменьше мне давайте!.. Наймите мне самую скромную квартиру — хоть этим отличиться немного от содержанки!
Прочитывая все это, Миклаков только поеживался и посмеивался, и говорил, что ему все это как
с гуся вода, и при этом обыкновенно
почти всем спешил пояснить, что он спокойнейший и счастливейший человек в мире, так как
с голоду
умереть не может, ибо выслужил уже пенсию, женской измены не боится, потому что никогда и не верил женской верности [Вместо слов «женской измены не боится, потому что никогда и не верил женской верности» было: «женской измены не боится, потому что сам всегда первый изменяет».], и, наконец, крайне доволен своим служебным занятием, в силу того, что оно все состоит из цифр, а цифры, по его словам, суть самые честные вещи в мире и никогда не лгут!
Люди гибли ежедневно, а в числе многих
умер и сам воевода Иоаннов князь Болховский,
с честью и слезами схороненный в Искоре.
С другого же
почти дня Рымов закутил; начали ходить к нему какие-то приятели, пили, читали, один из них даже беспрестанно падал на пол и представлял, как будто бы
умирает; не меньше других ломался и сам хозяин: мало того, что читал что-то наизусть, размахивал, как сумасшедший, руками; но мяукал даже по-кошачьи и визжал, как свинья, когда ту режут; на жену уже никакого не обращал внимания и только бранился, когда она начинала ему выговаривать; уроки все утратил; явилась опять бедность.
— Много милостив ты до меня, господи!.. ты спас род мой от позора… могу
с честью умереть… Иван… Анастасия… Ант… буди над вами благосло…
— Отнесите меня к амбару, — проговорил я. Меня приподняли и отнесли туда; я указал, где знамя и сказал, кто его сохранил. Полковой командир крестился, офицеры целовали руки вашего сына. Как хорош он был и мертвый! Улыбка не сходила
с его губ, словно он радовался своему торжеству. Как любили мы нашего Володю! Его похоронили
с большими
почестями, его оплакали все — от командира до солдата. Имя Ранеева не
умрет в полку.
И какое перо опишет это быстрое и вместе медленное истребление нескольких сот тысяч воинов, привыкших побеждать или
умирать с оружием в руках на поле
чести, но незнакомых еще
с ужасами беспорядочного отступления?
Ах! я
почла бы это не местию, но знаком примирения, и
умерла бы
с радостию.
Так, например, барон Сакен, польский резидент при дворе Екатерины, только 8 июня 1775 года, то есть
почти через месяц, доносил в Париж, что адмирал Грейг привез в Кронштадт женщину, называвшую себя русскою великою княжной, и не ранее половины февраля 1776 года, то есть через два
с половиной месяца после смерти пленницы, писал, что сумасшедшая, так называемая принцесса Елизавета, вскоре после того, как привезена в Петербург, отправлена будто бы в Шлиссельбургскую крепость и там
умерла 14 февраля от болезни.
Но это не украшало отца, не гасило брезгливость к нему, в этом было даже что-то обидное, принижающее. Отец
почти ежедневно ездил в город как бы для того, чтоб наблюдать, как
умирает монах.
С трудом, сопя, Артамонов старший влезал на чердак и садился у постели монаха, уставив на него воспалённые, красные глаза. Никита молчал, покашливая, глядя оловянным взглядом в потолок; руки у него стали беспокойны, он всё одёргивал рясу, обирал
с неё что-то невидимое. Иногда он вставал, задыхаясь от кашля.